6 · из · 36

Все, чего мне по-настоящему хочется, это чтобы кто-нибудь сказал: "Из-за тебя вся моя жизнь изменилась". Нет вру, мне, конечно, гораздо больше хочется, чтобы мне это показали. Наглядно продемонстрировали, так сказать.
А пока ни с чьей стороны таких подвигов мне не дождаться, слетаю-ка я в теплую страну... Ну что ж, миллионера из меня не вышло, надо переквалифицироваться в управдомы...

Я люблю случайный секс и двери, которые закрываются, когда их просто захлопываешь. Когда есть возможность уйти и оставить от себя только воспоминания. Ну, может, еще свой волос на чужой подушке. И вместе с дверью ты захлопываешь все глупые мысли о том "что могло бы получиться". Когда не надо ждать звонка и не надо размышлять "а не позвонить ли?". Когда не надо запоминать имени. Когда ты не видишь "вторую половину" в каждом случайном знакомом. Когда не надо называть секс выражением "заниматься любовью", когда не надо притворяться, когда не надо стесняться, когда не надо чувствовать, что от тебя ждут клятв и уверений в "навсегда". Главное, при этом, что ты никогда не успеваешь узнать нового знакомого настолько, чтобы видеть его недостатки. И значит, он для тебя навсегда останется идеальным незнакомцем...

Кстати, никто не хочет переспать со мной?

Мне бы хотелось научиться писать стихи, чтобы красиво говорить, что я чувствую, но...
вместо этого я читаю список мультфильмов: "скачать"...

Если бы ты знала, что...
с тех пор, как ты появилась в моей жизни, мне хочется научиться писать стихи
с тех пор, как ты со мной, я хочу спать с открытыми глазами, чтобы видеть тебя постоянно
с тех пор, как ты решила носить меня с собой, дороги перестали быть лабиринтами

я убиваю призраков прошлого и кажется, все прошлые неудачи существовали для меня только как трамплин, чтобы разбежаться и упасть в глубину того, что ты мне даешь
я укрываю тебя своим "люблю", я знаю, тебе хватит этих трех букв, чтобы прочесть все мои неполучившиеся рифмы

Здесь как-то холодно. Постоянно замерзаю. Хотя на улице пахнет жарой. Как там на самом деле я не знаю, потому что боюсь открывать окна: чужие пейзажи ведут себя временами как захватчики, и вот ты уже считаешь вид из окна своей собственностью, и когда приходит время уезжать, расстраиваешься.
Когда за окном чужой пейзаж, вкус у всего - у вина, воды, одиночества - другой.
Пишу о себе каждый день. Какие-то обрывки, которые тут же стираю, ибо меньше всего они похожи на меня. И надеюсь, что не меняюсь. Хотя бы для зеркала в прихожей. Хотя бы на треть сохраняя все свои отличительные признаки.
Передвигаюсь исключительно по картам. Застреваю на вокзалах, всматриваясь в табло, загадывая на номера поездов "сколько мне жить осталось". Недопустимо много. Я не представляю, куда потратить этот время.
Сплю без снов. Не влюбляюсь. Не пью газировку. Сохраняю спокойствие. Рисую одиночество.
Одиночество – это урок. У меня все не было времени его выучить, поэтому оно несколько затянулось. но бежать от него было бы глупо, и я зову его в гости и закрываю плотно окна, чтобы нам не помешал даже этот настырный пейзаж.
Ищу приключений в четырех стенах.
Здесь как-то холодно... Я повторяюсь?

Аэропорты последнее время вызывают у меня какое-то невероятное чувство жалости к себе. Я вижу эти толпы переминающихся с ноги на ногу ждущих и уже дождавшихся и обнимающихся людей, и меня словно лавиной накрывает ощущение безумного одиночества.
Маленький аэропорт, формальный досмотр, час полета, рыхлые облака, которые мы взрезаем, большой аэропорт...
И хотя я знаю, что меня никто не ждет, я бегло осматриваю толпу встречающих: а вдруг кто-то...
Никто. Но, возможно, это и к лучшему.
Последние три дня были мутно-тягучими: командировка в городе, с которым никогда не случится романа. Хотя, впрочем, не самая плохая командировка.
Электричка, две остановки на метро (на улице пробки), подъезд. Прячусь от пейзажей за темными очками.
Дома распахиваю окна.

Больше всего мне хочется, чтобы чувства никогда не зависели от эмоций.

Я не грызу ногти, когда нервничаю. Я просто стучу ногтями по нижним передним зубам. Дурацкая привычка, надо бы отучиться.
Сегодня настроение ни к черту, и чужие стихи играют со мной в шашки. А может быть, в поддавки - понять нереально. Или, может, это игры играют со мной.
Думать головой уже почти невозможно, она забита всякой ерундой под завязку. И только провода, торчащие из вен, помогают ориентироваться в пространстве: если будет глубоко, они, оголенные, заискрят и замкнут. Перезагрузка.
Тону в своих же отражениях. Это все потому, что они не в зеркалах, а в стеклах. Вот бы еще научить свои отражения думать за себя, и можно было бы целиком отдаться своему любимому занятию: читать неполученные письма.

Собираю чемодан.
Электричка, самолет, машина. Через сутки все в обратном порядке.
Может быть, все так плохо, потому что я не соблюдаю "посидеть на дорожку"?

Между тем, хочется порвать билет и напроситься в гости к кому-нибудь, кто умеет варить кофе и открывать шампанское...

Как хочется обнять тебя кого-то так, чтобы услышать хруст сердца. Проснуться от того, что ты кто-то тянет одеяло на себя, и вжаться в тебя него так, чтобы даже кости повторили контуры чужого тела. Вобрать тебя кого-нибудь в себя без остатка, чтобы на самом деле раствориться и стать просто пучком света, который пробивается ночью из-под двери, за которой ты кто-нибудь работает допоздна. Присниться тебе кому-нибудь в том сне, который так хочется потрогать руками. Услышать, как ты кто-то рассказывает мне сказку, где "жили долго и счастливо и умерли в один день" "жили долго и счастливо" .
Мысли материальны, произнесенное сбывается, так что даже если зачеркнуть все слова...
Мне бы забыть свою память где-нибудь в метро, на оживленной станции, подбросить ее дежурному по эскалатору и уехать вверх на свет.
Мне бы стать маньяком, который убивает всех, кто говорит про любовь и чувства, про женщин и мужчин, про веру и понимание, не чувствуя этого на самом деле. А просто потому, что умеет красиво складывать слова в предложения.
Мне бы не вызывать подозрений у чужих, которые спрашивают, помочь ли мне найти дорогу домой. Я помню, где дом. Я не помню, есть ли дорога.
И когда ты кто-нибудь говорит мне, что любовь вышла из моды, я просто выбираю сон без сновидений, я выбираю молчание.

Иду по улице, стараясь спрятать себя от настоящего, которое хочет забрать меня навсегда у моего прошлого.
Но тротуар прилипает к ногам, и рука моя уже устала быть поднятой - машины не останавливаются.
Мне уже не узнать ни меня, ни тебя, у нас не осталось ничего, никаких отличительных черт: запах стерся, черты лица смазались, и даже звуки теперь уже просто выдуманы, а потому растворились в воздухе. Пытаюсь заполнить тебя словами, превращая буквы во что-то осязаемое, чтобы суметь тебя потрогать еще раз, но - тщетно. Вычеркиваю все вновь, испепеляю богов и богинь своих, чтобы зашить их в гобелены, свернуть в трубку и убрать на антресоли. И когда я не буду помнить уже ничего из того, что случилось с нами, я достану их снова, чтобы почувствать боль. И значит понять, что я пока не гнию в земле.
И пальцы мерзнут, хотя на улице потеплело... быть может, это просто замерзают мои кольца, которые вдруг стали такими тяжелыми.
И пусть мы даже будем играть краплеными картами, мне все равно. И пусть все сказки на самом деле глупые. Мне все равно. И пусть ты порвешь все мои ненаписанные письма. Мне все равно.

И даже, если ты полюбишь меня понарошку, мне даже этого будет много: по утрам, знаешь, холодно до тошноты.

Она меня отравила.
Я пытаюь избавиться от этого наваждения. Я пытаюсь избавиться от нее в моей жизни.
Я пытаюсь снова научиться делать то, что всегда хорошо у меня получалось: трахаться с первыми встречными, не спрашивая имен, не целуясь, не оставляя телефонов, не смотря в будущее, не загадывая, не запоминая, как это было, если только это не было слишком хорошо.
Я иду по улице, захожу в первый попавшийся кабак с "несетевой" вывеской, чтобы ничто мне не напоминало о ней. Потому что с некоторых пор, главное для меня - чтобы мне о ней ничто не напоминало. Я тщетно пытаюсь избавиться от вещей в моем доме, до которых она дотрагивалась, меняю в ванной зубные щетки, мыло и прочую ерунду - теперь я потребитель других марок, не тех, что раньше. И, наконец, когда мне кажется, что в моем доме теперь все почти стерильно, и напомнить о ней может только какая-нибудь досадная случайность, я пытаюсь сделать еще один шаг в будущее без нее: возродить забытое искусство любви без любви, на одну ночь.
Мне нужен кто-то взрослый, кто-то совсем другой, но главное - кто-то, кто не будет задавать никаких вопросов.
Я знакомлюсь с какой-то девицей (о, черт, ей кажется ближе к сорока, так что девицей она была довольно давно, впрочем не важно). Стрижка, выкрашена в черный цвет... Одна из тех, что могут быть благодарными за то, что вы позволите заняться с вами оральным сексом, одна из тех, что не будет требовать от вас нечего, ну разве что кроме номера телефона (на всякий случай). Но на этот случай у меня есть номер мобильного, который никогда не отвечает, потому что выключен уже года два как.
Она кокетничает, наклоняется ко мне слишком близко, так что я слышу запах ее сладких духов.
Она накрывает мою руку своей, и тут я понимаю, что секса не будет. Не сегодня и не с ней.
И я надеюсь, что только не сегодня и не с ней.
Не будет, потому что руки у нее совсем не такие как у той, от которой я пытаюсь избавиться.
И это касание чужой кожи обжигает и отрезвляет одновременно. И становится так противно от этих чужих рук, что хочется побыстрее добратья до дома, чтобы отмыться новым мылом.
Она меня отравила.
Надеюсь, не навсегда.

Не знаю ничего прекрасней, чем пение юных мальчиков, которым еще далеко до ломки голоса.
Невинность их придает особую убедительность словам и музыке.
Это потом, вырастая, они будут хриплыми и не очень голосами соблазнять девиц или не девиц, врать про "люблю" в каждой строчке, петь о чувствах, не зная, что такое чувства, использовать свой талант в разных целях, но пока In memoriam моего обожаемого Bruno Coulais, который исполняют a capella десятилетние ангелы, звучит в каждой клеточке моего тела.
Девочкам, даже маленьким, не удается вот так входить в душу. Даже совсем юные, они могут звучать только красиво, но божественно - никогда. Видимо, порочность заложена в женском изначально.
Я верю женщинам, которые поют "люблю" еще меньше, чем тем, которые это говорят.

Любовь надо просто показывать.

Ее тело пахнет сливками и чуть-чуть мускатным орехом. А мое – нашим вечерним сексом, который плавно переходит в ночной или терпким красным вином. Она считает, что пить красное летом – извращение. Летом надо пить белое со льдом или розовое, тоже сильно охлажденное. Ну, или шампанское. А сексом заниматься медленно и нежно.
Я тоже хочу делать с ней это медленно и нежно. Но каждый раз, когда я начинаю ее целовать, когда залезаю под ее кофточку и обнимаю ладонью ее маленькую, почти мальчишескую грудь с кораллово-красными крупными сосками, лезу к ней под юбку и глажу резинку ее чулок, мне хочется прямо в коридоре повернуть ее лицом к стене, прижать ее к ней, задрать юбку и войти в нее резко и сильно, так чтобы она вскрикнула, а потом целовать ее во вздрагивающие лопатки и жилку на шее. И однажды я не выдерживаю и набрасываюсь на нее, когда она приходит с работы, буквально с порога, наплевав на то, что через полчаса к нам должны придти гости.
Я представляю, что они представляют, видя ее распухшие губы, и думаю, что хорошо, что мы хотя бы старались не помять юбку. Впрочем, как только они уходят – а они стараются не задерживаться – мы начинаем целоваться и еще долго валяемся в ванной и я смотрю на ее красивые, накачанные руки и представляю их на руле маленького мотоцикла, как на той фотографии, которая мне так нравится.
На следующий день мы поздно возвращаемся домой, и начинаем целоваться в такси, и потом продолжаем делать это в лифте, и в коридоре, и тут моя медленная и нежная девочка будто сходит с ума. Она бросает меня на пол и начинает срывать с меня рубашку, которую уже кто-то из наших друзей этим вечером попробовал залить коньяком, стаскивать с меня брюки, снимать часы, потому что они ей почему-то мешают. И я подчиняюсь, потому что в это момент у нее фантастически красивое лицо: дикое, с ноздрями, которые раздуваются как капюшон кобры, с улыбкой, в которой невероятно много страсти, и еще, потому что я хочу посмотреть, что она будет делать со мной. Она связывает мне руки за спиной и пригвождает меня своим телом к полу, она везде, она ласкает меня, а я уже с ума схожу оттого, что практически не могу шевелиться и от того, насколько мне сейчас ее хочется.
И я не помню, как мы перебираемся в спальню и как засыпаем, помню только что просыпаюсь и она обнимает меня, и я целую ее в виски, и считаю синяки на ее руках и коленках – и почему-то их больше чем у меня.
И я знаю, что постараюсь задержать ее в своей постели не до утра. А дольше. Если повезет, и она согласится, то совсем надолго.

Я в самолете. Лечу за полторы тысячи километров к девушке, которую почти не знаю.
Около полуночи мы еще разговаривали в аське, и я помню только всю эту ерунду из серии "возьми меня жестко", которую руки печатали сами собой, и потом уже я помню себя у круглосуточных касс на Павелецком вокзале и как, чуть не плача, я уговариваю найти хотя бы одно местечко на завтрашний утренний рейс, и даже соглашаюсь на "ван-вей-тикет", что, кстати, терпеть не могу. И звоню ей, хотя у нее уже почти 5 утра и говорю, что ей придется меня встретить, потому что раньше мне не приходилось посещать этот ее чертов город, который построили где-то на краю географии.
И вот я в этом гребаном самолете, где некуда положить ноги, и какие-то жуткие престарелые стю в голубых юбках и даже без шейных платков (по-моему, все стюардессы обязаны носить шейные платки). И - представьте себе, я думаю о том, как было бы неплохо посмотреть с ней какое-нибудь кино, из тех, что она не видела. Но не какую-нибудь даже качественную BBC-шную постановку пошлячки Сары Уотерс, а что-нибудь нежное, типа "Виктор-Виктория" или "Касабланка"...
Лечу, и через пару часов схожу с трапа самолета и слышу, как эта дура в голубом говорит мне "До свидания", и я пытаюсь понять, где автобус, который повезет меня к аэропорту, но аэропорт мне показывают рукой, и я плетусь по жуткому солнцу, пытаясь осознать, сколько вчера было выпито и как почти на трезвую голову у меня все-таки появился этот билет.
Я выхожу из этой имитации аэропорта, и девушка, к которой я собственно лечу, еле прикасается своими губами к моим, и я думаю, что только я могу вот так лететь посмотреть кино за полторы тысячи километров. Но потом вспоминаю, что она тоже так может, и жду, когда уйдет эта неловкость, которая неизбежна при редких встречах, и она перестанет изображать из себя радушную хозяйку и кормить меня этой дурацкой черешней (у меня даже возникает мысль, что она просто хочет мне напомнить нашу предыдущую встречу). И уже когда мы, наконец, оказываемся раздетыми и падаем пару раз с дивана от переизбытка чувств, и в девять вечера вспоминаем, что еще не ели ничего кроме черешни, к которой почти не притронулись, и я смотрю на ее идеальное тело и на эти синяки на бедрах, и на почти плоскую грудь с крупными сосками - все-таки, видимо, это мой любимый тип - я откидываюсь на диване, и мы снова чуть не падаем с него, я понимаю, что мне уже не до кино на ближайшие трое суток. И она это тоже понимает, и когда с утра мы просыпаемся и она говорит: "В четыре за нами приедут девочки - надо же тебе город показать. А до этого времени мы должны успеть потрахаться, купить тебе билет и поесть", а я спрашиваю, успеем ли мы все это, и она отвечает, что в этом случае, поесть нам придется попозже, я уже знаю, что мне в ней нравится все. И то, что она не говорит этого пафосного "заниматься любовью", и то, что ей так же плевать на все, кроме того, что этот дурацкий диван жутко неустойчив, и то, что в следующий раз мы занимаемся сексом прямо на полу, и она говорит, что не может отмыть с себя мой запах. И я улыбаюсь, потому что знаю, что она сказала это, чтобы услышать от меня, что ей идет мой запах, а не чтобы меня разозлить.
Она учит пить меня белое вино и рассказывает мне про виски, наливая поочередно из двух пузатых бутылок, и одно совсем соленое, а другое пряное, и до сладкого виски не доходит потому что я засыпаю.
И только в обратном самолете, билет на который нам тоже пришлось купить попозже, я понимаю, что могу отдать очень многое, если она перестанет вспоминать прошлое. Но я знаю, что это самое сложное. И закрываю глаза, пытаясь заснуть, подумав, что пусть все будет так, как будет. В конце концов, мой ход уже сделан. И это, наверное, только первый ход...

Рядом с ним мне почему-то постоянно хочется курить. Хотя я не курю уже четыре года. Беспонтовое занятие, хотя и очень мне идет.
Он закуривает и протягивает пачку мне. И я почему-то беру сигарету и жадно затягиваюсь. Хотя у меня никогда не было зависимостей.
Впрочем, у меня и сейчас нет зависимостей. Даже от него.
Он талантлив. Пожалуй, даже талантливей меня. Мне тяжело об этом говорить, потому что я считаю себя гением.
Он умен. Умнее ли меня? Да нет, наверное. Но это все потому, что меня с детства приучали делать выводы: вот и учусь постоянно на собственных ошибках.
Он отлично сложен. Люблю человеческое тело: по-моему ничего красивее природа не создала - все эти лопатки, ключицы, ложбинки, впадинки... ну вы меня понимаете...
Он меня забавляет: он так старательно пытается ни от кого не зависеть, что постоянно попадается на удочки чужих манипуляций.
Он меня восхищает. В нем столько всего намешано, что я могу наблюдать за ним часами.
Он меня смешит. Я читаю его тексты и не могу удержаться. Он что-то рассказывает, а меня улыбает.
Он раскладывает меня на составляющие, по полочкам, на кусочки разрезает. Для чего - не знаю. Вряд ли он пытается узнать, из чего я состою. Вряд ли он пытается меня понять - ему это не нужно. Вряд ли он пытается меня изучить - так слишком сложно будет от меня отказаться.
Я говорю ему: "Влюбись в меня!" Он спрашивает: "Зачем?" А я не знаю. Мне просто кажется, что это интересно. Как сыграть в карты с шулером. Мне почему-то кажется, что до жульничества не дойдет в этот раз.
Но пока у каждого из нас своя колода.
И секреты у каждого свои. Даже когда мы голые.
Да, вот еще... он отличный любовник. А я люблю за ним наблюдать. Но это уже совсем другая история.

Я не ищу никого в толпе. Не выхватываю взгляды, не сканирую на совместимость, не рассматриваю прохожих, думая: "А вот этот человек мог бы стать моим". Все, кто должен со мной приключиться - находится. Сам, случайно или не очень. И остается.
У меня и моей любви - взаимность. Мы живем с ней вдвоем без обязательств, без поцелуев, но и без поводов напиться, умереть, уснуть и далее по тексту. Спим спокойно, она при мне, со мной, но уже хотелось бы ее выгнать к кому-нибудь другому, стать для кого-то поводом, обстоятельством, причиной и следствием.
Я зритель. Я наблюдаю. Пишу привычное: зима-весна-лето, встречи-разлуки, прощения-прощания, вино-виски-минеральная вода, не думаю о прошлом, думаю о детях - надо бы как-нибудь на них решиться, воротит от пространства, которое смотрит мне в спину, но привычно оглядываюсь назад и плюю на него.
Еду крышей. От безысходности. Вырываю случаи из жизни, пишу кому-то, не надеясь на ответ, но иногда получаю, впрочем не удивляясь ни молчанию, ни письмам, ни звонкам, а в это же время вспоминаю как было мне счастье, которое было перпендикулярно моей жизни. Так нелепо.
Жду. Все время жду чего-то.
Как-то так.
Ага.

"У тебя детская рука", - говорит она мне. Говорила...
Мне кажется, что я сплю. И мне хочется, чтобы меня не будили. Что из того, что моя рука в ее? Что из того, что никто не победит в этих отношениях? Никто и не проиграет.
Мы продолжаем жить. Вместе и отдельно одновременно. Иногда мне кажется, что мы не расставались. Мы смотрим на одни и те же обложки журналов, рассказываем друзьям одни и те же новости о своей работе - какие к черту новости могут быть на наших работах?, читаем наизусть одни и те же стихи, ходим в одни и те же места.
Иногда мне кажется, что мы вспоминаем "о нас" и начинаем жалеть себя. Искривленные позвоночники - вместо того, чтобы лежать и целоваться, мы слишком много работали. Плохо работающие сердца - нервы - начинают тревожно елозить по стенкам грудной клетки, и я начинаю думать, что однажды с ним, с этим никому ненужным сердцем должно случиться что-то плохое. Вот остановится оно, например, да только какое это имеет значение и для тебя в том числе...
Но если я почувствую, что с твоим сердцем что-то неладное, я проложу свои телом мост к тебе и, возможно, последнее, что увижу - твой удивленный взгляд и небо, которое мы с тобой замечаем по отдельности. Но оно - одно на двоих. Хотя мы в разных городах большую часть времени.
Я в Москве опять, знаешь. И у меня все та же детская рука.

В моем телефоне он записан "звездабляиниибет". Именно так. В одно слово. Он и есть - звезда. И я знаю его тысячу лет. Из которых парочку мне приходилось быть ему родной матерью и не менее родным отцом. Он капризен и свято верит, что его невозможно не любить. И я в это начинаю верить. Каждый раз, когда захожу на форум на его сайте. Он избалован и чертовски обаятелен. У него настроение как погода в апреле. У него любовь к себе в искусстве больше, чем состояние Абрамовича. Мы познакомились с ним, потому что... впрочем неважо. Но на работу к нему мне пришлось выйти на следующий день.
Она в моем телефоне записана "Муза". Я называю ее так за глаза. И в глаза тоже. Муза из тех, про кого ходит множество сплетен. Если вы появитесь с ней хоть раз на публике, все сразу решат, что у вас роман и вы предатесь необузданному сексу. И ваш пол не имеет значения. Потому что все думают, что Муза - нимфоманка. Но я-то знаю, что больше всего Муза любит грызть фисташки на своем диване, запивая их красным сухим вином, в тысячный раз пересматривая "Все о Еве". У Музы глаза Бэтт Дэвис - помните эту песню Kim Carnes? Музу знают все. И Муза знает всех, хоть и не любит об этом говорить. Муза не называет Жириновского "Вовиком" и Ким Бэссинджер "Кимушкой". И когда кто-то говорит о том, что Миткова могла бы уже сменить прическу, Муза не ухмыляется, а говорит мне на ухо: "Куда менять прическу с ее чебурашкиными ушами?" Муза - стилист. Один из лучших. Она превращает чудовищ в красавцев. Она знает все о моде. И мода старается не пропадать из ее поля зрения. Она знает все. И может тоже все. Она не спорит, только удивленно приподнимает брови, когда ей кто-то возражает. Мы познакомились на съемках моей звездыбляинеибет для какого-то шоу. Звезда кричал, что не наденет "этот кошмар", Муза подошла и спросила:? "Тебе помочь?" и мой деспот покорно пошел за ширму. А через неделю Муза поселилась в моем телефоне и сердце. И вместо секса у нас телефон, что бы кто ни думал. Муза умеет изящно садиться в лимузин и кататься на трамваях. Пить виски, не закусывая и не пьянея, и рассуждать о коллекционном шампанском. Читать наизусть нежнейшие стихи и рассказывать похабные анекдоты. Муза с одинаковым трепетом рассказывает мне о том, как плакала на концерте контртенора Шолла в Вене (куда летала ради этого на один день) и о том, как последний раз трахалась с каким-то подающим надежды архитектором, с которым ее познакомила подруга-продюссер, пытаясь устроить Музе личную, и которому она "забыла" оставить свой телефон. В плеере Музы баховскую "Bereite dich, Zion..." сменяют уегурты "Жуков". Муза может быть ангелом, в которого влюбляются с первого взгляда, и сукой, которую хочется убить.
Мы с Музой идем на премьеру звезды. Муза со мной для храбрости. Она же меня и одевала, и теперь я представляю собой воплощение "порочного шика". У меня цветы, и мне нужно зайти после спектакля, чтобы сказать ему, как гениально он играл. И я к этому морально готовлюсь весь спектакль.
В гримерке как обычно тесно. Он всегда был немного эксгибиционистом. А может просто слишком любит поклонниц. Впрочем, слово"любит" здесь неуместно: я не помню ни одной, чье имя он хотя бы попытался запомнить и чей телефон он не выбросил бы сразу.
Среди этого цветника сидит нечто невзрачное в трикотажных колготах. Будете смеяться - блондинка. Я вижу как Муза прикидывает стоимость ее оправы от Диора и при этом рассматривает ботинки из кожи молодого дермантина. Она видит мой мертвый взгляд и понимает, что первая партия сегодня ее.
- Дорогуша, ты уже начал интересоваться престарелыми женщинами? Так глядишь, и до меня, сиротки, очередь дойдет, - поет она, складывая свои вызывающе красные губы для поцелуя. Она оставляет на его щеке метку-рану. Звезда Музу ненавидит и обожает одновременно: в их битве титанов победитель невозможен. Блондинка рассматривает ее и непонятно, чего больше в этом взгляде: интереса или ненависти. Учитывая, что Муза, которой уже 32, выглядит лет на десять моложе.
Я молчу. Слишком хорошо я знаю свою звезду, чтобы понимать, что чувствами здесь не пахнет. Чуства вообще не для звезды. Он их играет. И только на сцене. Там он может любить, страдать и умирать. Но в жизни он только ненавидит. Тех, кот не принял его в театральный с первой попытки, продюсеров, с которыми приходится спать, зрителей, которые слишком быстро забывают.
Прикидываю, какой здесь интерес. Связи? Деньги? Может в этих трикотажных колготах хранит свои сбережения еще более престарелый муж-губернатор какого-нибудь северного бриллиантового и очень автономного округа?
Блондинка смотрит на меня. Я на нее. Мы молчим.
Я поворачиваюсь на каблуках и выхожу их гримерки.
Я не знаю, кто она и что держит рядом звезду.
Я только знаю, что хочу ее сейчас больше всего на свете: смешную, нелепую, некрасивую. Потому что мне давно нужен человек, с которым есть о чем помолчать.

Схожу с ума...
Попадаешь, как в капкан, в знакомые дворы, дома, обстоятельства и ситуации… Пытаешься что-то кому-то доказать, но на деле отправляешься в знакомый маршрут: сходить с ума, по Петровке, к Охотному ряду, перепрыгивая на Виа Корсо и Пьяца Навона, потом на Миллионную, Дворцовую, и снова оказывааясь на Елисейских.. а мыслями витая где-то около океана, где кто-то смеется. Вот так, от депрессивных мыслей (Господи, упаси от них) спасает в очередной раз цинизм окружающих, приходится воскресать и идти дальше – домой, в смысле, и работать. Ну, ведь главное, чтобы мы все учились хорошо, да?
Я люблю его. А он мне не может дать ничего. Кроме того, что будет помнить, как я... Как я...
Пошли мне сил молчать, ... ...